Холодная вода стекает по щекам, собирается на подбородке и тонкими дорожками уходит ниже, за ворот майки, когда Алекс наконец выпрямляется над раковиной. Несколько секунд она стоит, упираясь ладонями в прохладный край столешницы, и только потом поднимает взгляд на собственное отражение. Последнее смотрит на нее с некоторым осуждением. И, в общем-то, имеет право.
Тушь под правым глазом размазалась, оставив сероватую тень, подводка поплыла у внешнего уголка, а щеки раскраснелись так, словно последние полчаса она не сидела за столиком, а добросовестно пробежала пару миль. Зато глаза на этом фоне кажутся еще ярче, почти неестественно голубыми, так что она чаще всего слышит комплименты именно об этой особенности своей внешности. Она проводит подушечкой пальца под нижним веком, стирая размазанную тушь, потом принимается за второе и чуть не тычет себе пальцем в глаз, когда помещение неожиданно совершает едва заметный крен влево.
— Воу. — Алекс встряхивает головой, пытаясь поймать фокус. На самом деле все не настолько плохо. Наверное. Если не делать резких движений, не поворачивать голову слишком быстро и желательно вообще некоторое время постоять совершенно неподвижно, можно даже притвориться абсолютно трезвым человеком. Она глубоко вдыхает и медленно выпускает воздух через рот. — Роза, соберись, пожалуйста. — И тут же издает смешок, вспоминая поддельные документы на имя некой Розы Винтерс, 22 лет отроду. Отец был бы в ярости, узнай он, что она прошла в клуб по поддельным документам. Алекс смотрит в зеркало, удовлетворенно склоняя голову набок — с некоторых ракурсов ей вполне можно было дать двадцать два.
Дверь в уборную распахивается, впуская внутрь взрыв музыки, голосов и смеха. Алекс невольно морщится от резкого звука. В помещение вваливаются сразу несколько девушек — громкие, веселые, перебивающие друг друга; одна уже на ходу вытаскивает из сумочки помаду, другая рассказывает что-то настолько увлеченно, что едва не врезается Алекс в плечо. Та отступает к стене и пропускает их к зеркалам. Ее тщательно организованное пятиминутное уединение, судя по всему, официально закончено.
Алекс еще раз смотрит на себя, поправляет пальцами прилипшую к щеке прядь и решает, что выглядит достаточно прилично. Забрав сумочку с края столешницы, ровным, как ей кажется, шагом она выходит обратно в коридор.
Первый коктейль был сладким и почти не ощущался как алкоголь. В этом, как теперь выяснилось, заключалось определенное коварство. Второй оказался еще вкуснее, и Алекс в какой-то момент перестала следить, что именно оказывается у нее в руке. Она совершенно не понимала, насколько быстро может опьянеть человек, который до сегодняшнего вечера пил разве что шампанское по праздникам, ну и еще однажды отец разрешил ей попробовать глоток своего пива и потом минут пять смеялся над выражением ее лица.
Сам факт того, что она сегодня здесь, был весьма нетипичным для девушки. Не потому, что Алекс никогда прежде не выбиралась из дома после девяти вечера или жила под круглосуточным родительским надзором — нет, все было не настолько драматично. Но у детектива полиции имелись довольно определенные представления о разумном поведении, которого он требовал от дочери. Если Алекс говорила, что после школы идет к подруге, следом почти всегда звучало уточнение, к какой именно. Если обещала вернуться к десяти и в десять ноль пять еще не открывала входную дверь, телефон уже начинал вибрировать в кармане. Изменились планы — сообщи. Садишься в машину — отец должен знать, кто за рулем. Остаешься у кого-то на ночь — у тебя что, своего дома нет? Единственным человеком, у которого Алекс иногда ночевала, была ее подруга детства, родителей которой отец знал и которым мог доверить свою кровиночку на одну ночь. Временами Деверо казалось, что для обычного похода в кино не хватает разве что заполнить заявление в двух экземплярах. Отец же неизменно утверждал, что она драматизирует. И это говорил человек, который однажды позвонил матери ее подруги, потому что дочь не ответила на сообщение целых двадцать три минуты.
В тринадцать все это воспринималось почти естественно. К пятнадцати начало раздражать. В семнадцать пришло время нарушать правила.
Она никогда не была идеальным ребенком. Могла огрызнуться, хлопнуть дверью, причем ровно настолько сильно, чтобы отец понял ее позицию, но не настолько, чтобы потом снял дверь с петель. Иногда врала по мелочам. Несколько раз возвращалась позже положенного и с совершенно серьезным лицом пыталась доказать, что пятнадцать минут вообще не могут считаться настоящим опозданием. Но на этом ее карьера уголовника в основном заканчивалась.
Училась Алекс хорошо не из страха перед родителями, а потому, что сама терпеть не могла ощущение, будто чего-то не знает. Друзья у нее тоже были самые обычные: девочки из класса, совместные обеды, кино, дни рождения, бесконечные разговоры о мальчиках и периодические трагедии такого масштаба, который способен существовать исключительно в шестнадцать лет.
А потом в их классе появилась новенькая. Ее перевели посреди учебного года, и уже к концу первой недели школа располагала по меньшей мере четырьмя версиями случившегося. В одной фигурировала драка. В другой — регулярные прогулы. Кто-то клялся, что в предыдущей школе ее поймали с травкой. Особенно творческие личности умудрялись объединить все перечисленное в одну историю. Алекс понятия не имела, что из этого правда, а новенькой, судя по всему, было все равно. Она вообще относилась ко многим вещам с той легкостью, которая Алекс одновременно восхищала и при этом ставила в тупик. Могла опоздать на урок на двадцать минут и войти с таким видом, словно это преподаватель начал раньше времени. Могла посреди дня решить, что больше сегодня учиться не хочет. Могла разговаривать со старшими так, будто разницы в возрасте между ними вообще не существовало. А еще она тусовалась с парнями, которые уже закончили школу. Знала, где по выходным собираются компании, о существовании которых остальные узнавали только по фотографиям на следующий день. Могла достать сигареты и алкоголь и, вероятно, еще много чего интересного, но в эту часть ее талантов Алекс предпочитала особенно глубоко не вникать.
Сначала они просто сидели рядом на одном из предметов. Потом вместе обедали. Потом однажды новенькая спросила, зачем Алекс собирается на последний урок, если там все равно ничего важного. В тот раз Алекс пожала плечами и пошла на занятие. Во второй тоже. В третий подумала секунд десять и решила прогулять. И знаете что? Ничего не произошло. Школа не рухнула. Полиция не приехала. Отец каким-то необъяснимым образом не почувствовал нарушение дисциплины через весь город. Они купили кофе, почти полтора часа ходили по магазинам и обе вернулись домой вовремя. Открытие было, надо признать, довольно опасным. Оказывается, иногда можно нарушить правило, и никто не узнает. Следом была сигарета, которую Алекс взяла исключительно потому, что после третьего «ты серьезно никогда не пробовала?» отказаться уже казалось делом принципа. После первой же затяжки она закашлялась так, что подруга едва не свалилась со скамейки от смеха, и следующие несколько минут пыталась вернуть себе достоинство. Самое неприятное заключалось в том, что сигарета при этом все равно оставалась отвратительной.
Потом случились еще несколько прогулов, пара вечеринок и новые знакомые, в основном ребята на несколько лет старше, которые семнадцатилетней девушке казались круче ее сверстников. Признаться по правде, ни один из них Алекс не нравился, но она улыбалась и делала вид, что ей нравится, когда подруга говорит, что один из парней ею заинтересовался. Он был старше, симпатичный, уверенный в себе, но было в его поведении что-то отталкивающее, что-то, что Алекс пока не понимала. Теперь же, стоя в полутемном коридоре клуба, стараясь идти достаточно прямо и одновременно убеждая собственный желудок вести себя прилично, Алекс начинает подозревать, что стоит доверять своим предчувствиям.
Подозрения окончательно укрепляются, когда она возвращается к столику и обнаруживает, что место рядом с подругой занято — если, конечно, человека, наполовину лежащего у нее на коленях и увлеченно целующего ее куда-то в шею, вообще можно считать отдельным посадочным местом. Алекс неловко протискивается на свободный край дивана и устраивается там, насколько позволяет пространство, подбирая сумочку себе на колени. На столе обнаруживается еще один высокий стакан с чем-то розовым, льдом и трубочкой. Она некоторое время смотрит на него с подозрением, совершенно справедливо заработанным предыдущими коктейлями, потом все-таки делает небольшой глоток. Хм... вкусно.
Она лениво водит трубочкой между кубиками льда и разглядывает танцпол, пока перед глазами наконец перестают расплываться лица. Музыка здесь громче, чем в коридоре, басы ощущаются где-то под ребрами, а разговаривать приходится практически криком. Возможно, именно поэтому Алекс не сразу замечает, что рядом с ней кто-то садится.
— Уже сбежала от меня?
Голос оказывается слишком близко к уху. Она поворачивает голову и обнаруживает того самого парня, интерес которого подруга последние несколько недель старательно преподносила как событие, способное существенно улучшить качество ее жизни. Вблизи сие улучшение почему-то ощущается еще менее убедительным.
— Я была в туалете.
— Долго.
— Спасибо, что заметил.
Кажется, он воспринимает это как флирт, потому что улыбается шире и придвигается ближе. Алекс тоже улыбается, но скорее по привычке. Еще совсем недавно ей, наверное, даже польстило бы его внимание. Не настолько, чтобы действительно что-нибудь с ним делать, но вполне достаточно для приятного осознания, что взрослый симпатичный парень из компании подруги выделяет именно ее. Теперь же его одеколон кажется слишком резким, голос слишком громким, а расстояние между ними почему-то сокращается быстрее, чем Алекс успевает отодвигаться.
— Тебе идет, когда ты расслабляешься, — сообщает он, и Алекс хмурится.
— Что?
Он наклоняется ближе, повторяя ей почти в самое ухо:
— Говорю, ты сегодня наконец расслабилась.
Очень странный комплимент. Особенно учитывая, что минут десять назад она чуть не проткнула себе глаз собственным пальцем. Она снова отпивает коктейль, скорее чтобы не отвечать, и тут его ладонь ложится ей на колено. Алекс опускает взгляд. Смотрит на руку. Потом на него. Потом снова на руку. Возможно, в трезвом состоянии весь процесс занял бы секунду. Сейчас мозгу требуется чуть больше времени, чтобы оформить очевидное наблюдение: эта рука ей здесь совершенно не нравится.
— Ты чего так напряжена?
— Я не напряжена.
— Напряжена! Не спорь со старшими. — Он смеется, а ладонь между тем никуда не исчезает.
Алекс сдвигает ногу в сторону. Стакан в ее руке опасно качается, лед звякает о стенки, и часть розового коктейля выплескивается прямо ему на джинсы. На несколько мгновений оба замирают.
— Ой, извини. — С видом самой невинности она тянется за салфетками. — Я такая неловкая.
— Да ладно. Не волнуйся, малышка.
На его лице появляется до того мерзкое выражение, что девушка едва сдерживает рвотный позыв. Она делает еще один глоток, сглатывая подступивший ком, и ставит стакан обратно на стол. На сегодня отношения с розовыми коктейлями официально завершены. Голова кружится сильнее, чем несколько минут назад. Не так, как после алкоголя — по крайней мере, ей кажется, что не так. В затылке появляется неприятная легкость, звуки то отдаляются, то снова становятся слишком отчетливыми, а кожа почему-то чувствует прохладный воздух гораздо сильнее обычного. Алекс моргает и ненадолго зажмуривается, пытаясь прийти в себя. Взгляд падает на стакан, который начинает двоиться.
— Мне надо... надо. — Она неловко пытается подняться, но ноги становятся ватными. — Мне надо выйти подышать.
Кое-как удается встать на ноги, опираясь на диван, а после на столик, из-за которого девушка пытается выйти.
— Эй, ты куда?
Она снова моргает. Парень что-то говорит ей, но его слова тонут в гуле.
— Что?
— Я спрашиваю, поедешь потом с нами?
— Куда?
— Ко мне.
Он произносит это так, будто продолжение вечера уже заранее согласовано всеми заинтересованными сторонами. Алекс ловит себя на мысли, что все понимает, но тело и мысли словно не желают ее слышать.
— Но мне завтра в школу...
Алекс словно в полудреме чувствует, как чужие руки сжимают ее плечи, пытаясь усадить обратно.
— Отстань! — Она отталкивает парня обеими руками, но те совершенно слабые, и высвободиться не выходит, отчего Алекс громко хнычет, но продолжает пытаться. — Да отстань ты, говорю! — Все выглядит весьма комично и девушке хочется то ли смеяться, то ли плакать от обиды.
Она вновь оказывается на диване, усаженная, словно маленький ребенок. Здравомыслие, кажется, окончательно ее покидает, и сил хватает только на то, чтобы достать телефон и написать сообщение с названием клуба и просьбой ее забрать отсюда поскорее.
